Что делать с безразличием тыловых миллионов?

Если нацбезопасность останется делом тысяч неизвестных героев на фронте и группки волонтеров, а не подвижничеством целого народа — мы обречены увидеть воочию историческую реконструкцию «падения УНР».

У моих друзей в столице «Лугандонии» остались родители. Не то чтобы очень старые и немощные. Не то чтобы верили в какие-то «Новороссии». Скорее, наоборот — в быту украиноязычные. Этих шестидесятилетних за такое легко записали бы (если б узнали) в «правосеки» или «жидобендеровцы», ведь ни на какие «референдумы» они не ходили.

Ни заработка, ни связи, часто без воды и электричества. Такое вот ежедневное выживание. А порой с какого-нибудь верхнего этажа многоэтажки дозваниваются к сыну в Киев. Однако и выезжать «на материк» желания не имеют. Почему? Не хотят покинуть домик в частном секторе, чтобы мародеры не разграбили. Одно из главных их оправданий.

Потому что для них эта хата — символ и заработок всей их жизни. Потому и сопротивляются. Но разве стоит она того, чтоб за нее умереть? Пожилые люди, чья молодость и зрелость прошли в бессмысленных построениях коммунизма, гонке вооружений, поддержке Кубы и социализма в Африке, борьбе за урожай и уголь — еще в далеком 1991-м почувствовали эту непостижимую опасность будущего. Признать, что единственную свою жизнь прожил зря?

Признаться в этом самому себе? Их сопротивление изменениям началось еще тогда, а сегодня лишь обрело новую, уродливую, вооруженную и кровавую форму. Нет, они не стали новыми большевиками-чекистами, хотя все вокруг один в один напоминает большевистскую оккупацию Донбасса в 20-х годах прошлого века. Как и в те кроваво-голодные годы, местные ничего не хотели слышать о какой-то независимости, так и сейчас им не понятно, «зачем эта Украина». И понятие «наши» и «они» такие же, как во времена войны Ленина с . Вот и все.

развалился, исчез физически, но эти люди всегда жили с ним в голове, дома, в школе, на официальных праздниках, в быту. Совок как вирус передавался от родителей детям. Здесь была и есть одна из главных резерваций российского совка. И кроме Моисеевых сорока лет брожения «ваты» лугандонской пустыней другого выхода пока не просматривается.

Война принимает отвратительные зимне-кровавые черты: мороз, снег, голод. Разруха и смерть всегда выглядят грубее на заснеженном фоне. И если страх полномасштабного российского вторжения отложен как минимум до весны, то это никак не улучшает ситуацию в тылу. Волонтеры констатируют, что помощь деньгами-вещами-продуктами...