Человек из народа. Памяти Леонида Куравлёва

Мы всё ещё переживаем за Пушкина, жалеем его и любим. Мы всё ещё прикидываем, что было бы, если бы роковая дуэль не состоялась и как бы мы спасли дорогого Александра Сергеевича, и даже поём об этом песни.

В последние месяцы в жизни Пушкина было много неприятных мелких и крупных событий, отравлявших его существование. В. А. Жуковский, принимавший всегда живое участие в судьбе Пушкина и понимавший его более других, с горечью сетовал на то, что поэту приходится постоянно играть несвойственные ему социальные роли: то отец хочет сделать поэта управляющим, то растущее семейство требует постоянно изыскивать средства и вертеться, как белка в колесе, то циничному свету надо доказывать, что зубаст, то мерзким сплетням давать отпор. А силы на это где взять?

А. О. Смирнова вспоминала, как встретила «бедного Пегаса» в английском магазине, где выбирала дорожную сумку. «Увезите меня в одном из ваших чемоданов, – грустно пошутил Пушкин. – Мне кажется, что мне сильнее хочется уехать, очень, очень далеко, чем в ранней молодости… Я смотрю на Неву и мне безумно хочется доплыть до Кронштадта, вскарабкаться на пароход…». Но, во-первых, мешает чувство долга, ведь «всё семейство поднимет гвалт», а во-вторых, пресловутое общественное мнение: «Если б я это сделал, что бы сказали? Сказали бы: он корчит из себя Байрона».

Из пут времени не вырваться, и мысли тяжёлые тяготят: «У меня есть предчувствия, я думаю, что уже недолго проживу. Со времени кончины моей матери я много думаю о смерти, я уже в первой молодости много думал о ней». Когда Смирнова стала утешать: «Что за пустяки, вы совершенно здоровы и проживёте достаточно долго, чтобы осмотреть всю Европу в мельчайших подробностях», Пушкин возразил с грустной улыбкой: «… во мне сидит убеждение,