Только обняв дочь, я разрыдалась. Мы плакали о долгой разлуке, о бабушке с дедушкой, с которыми дочь не смогла проститься, о погибших друзьях, разбитых домах, семьях, судьбах, несбывшихся мечтах

Больше пяти часов меня не выпускали из аэропорта Бен-Гурион. "Мадам, плиз вэйт" – это все объяснения, которых я была удостоена.

Вместе со мной у кабинета комиссара по безопасности, собралось человек 30 таких же подозрительных, видимо, личностей.

Китайцы, эфиопы, казахи. Парень из Беларуси сказал, что стоит под этой странной дверью с утра. На часах полночь. Ни воды, ни еды, ни возможности выйти.

Хотелось кричать. Я добиралась трое суток, ехала на четырех поездах, прошла десяток проверок, досмотров, паспортных контролей. И весь этот непростой путь я проделала с одной целью – увидеть своего ребенка.Я больше года не обнимала дочь, пустите меня к ней, товарищ комиссар. Вон же она, совсем близко, за стеной. Осталось 100 метров, пустите!

Ничего из этого я не произнесла вслух. Держалась. Молчала. Послушно ждала.

Прибыл рейс из Москвы. Пассажиров чуть ли не в полном составе отправили к нам, в импровизированное гетто потенциальных преступников. Шумные, выпившие мужчины стали громко травить анекдоты, женщины принялись возмущаться.

Я сидела на стульчике, обняв свою желто-голубую сумку с трезубом, и слушала их характерный акцент. Тот самый, который последние 14 месяцев попадался только в телефонных перехватах СБУ.

Хотелось бежать.

Неожиданно назвали мое имя, я вошла в небольшой кабинет и через три бессмысленных вопроса комиссар меня отпустил.

Уставшая, голодная, оглушенная перелетом и измученная ожиданием, я вышла в огромный зал аэропорта.

"Мама!"

Перекрикивая сотни чужих голосов, пробираясь сквозь заграждения, опрокидывая чьи-то чемоданы, на меня неслась моя девочка с огромным букетом цветов.

"Мама!"

Только обняв дочь, я, наконец разрыдалась. Мы плакали громко, без стеснения, без слов. Обо всем. О такой долгой разлуке, о бабушке с