Поиски противоядия

– Вы часто говорите о поле неизвестного, мистического в ваших произведениях…

– Мои произведения часто не полностью открыты для меня самого. Это как состояние созерцания при медитации. При первых опытах было довольно трудно войти в это состояние, но когда я входил в него, сразу менялся язык. Это не поддается рационализации. Поэтому, когда я после читал свои произведения, я порой сам ужасался, особенно когда работал над «Шатунами». Я сам не верил, что это написал, потому что был в другом состоянии. Когда я из него выходил, то просто приходил в ужас. Потом это состояние стало более привычно.

Я часто встречал такие отзывы моих друзей о моих произведениях, которые не приходили мне в голову. Например, Евгений Головин сказал по поводу образа Федора Соннова в «Шатунах», что весь драматизм его состоит в том, что герой рассматривал мир как псевдореальность. Отсюда его безумные поступки. В американской прессе писали, что Соннов убивает, потому что хочет понять вечность.

– Я правильно понимаю, что когда вы в первый раз читали «Шатунов», вам было страшно?

– Совершенно верно. Мой отец и некоторые родственники были психиатрами. Я прекрасно знал психиатрию, интересовался пограничными, психопатическими состояниями человека и использовал их. Как Достоевский использовал криминал и убийство для объяснения состояний человеческой души. Но в «Шатунах» не было единственной концепции, там пересекалось много всего. Этот роман мог быть создан только при советской системе. Я имею в виду, что в любом нормальном обществе, где писатель знает, что он будет публиковать свои произведения, всегда существует внутренняя цензура. Мы знали, что не будем опубликованы, но это компенсировалось полной свободой. Можно было дойти до предела. Когда вы пишете для