Почему Украина не Россия. Русский взгляд

Если все же случится так, что верх в эти ближайшие дни возьмет грубая хамская сила, то они все равно уже никогда не будут рабами. Они станут в крайнем случае военнопленными. А это совсем разные вещи. Потому что пленный в отличие от раба никогда и ни за что не смирится со своей участью.

Звонят и пишут. Пишут и звонят. Давайте, говорят, подпишем то-то и то-то. Заявление, говорят, давайте такое заявим, что прямо ух! Прямо ух, как они там все синхронно и обильно обоссутся от нашего крутого заявления, подписанного к тому же уважаемыми людьми, и сразу же извинятся, зарыдают и скажут, что так поступать никогда больше не будут. Ага, как же!

Или — здравствуйте, говорят, вас, говорят, беспокоят. Кто, говорю, меня беспокоит в столь важный для меня час? Беспокоит вас, говорит старательный девичий голос еще не вполне вчерашней отличницы, газета-журнал-радио такое-то. Есть, говорит, у вас пару минуток времени? Не дожидаясь ответа, продолжает. Не могли ли бы вы, спрашивает, дать короткий комментарий? Если короткий, то, видимо, могу.

Гадать не приходится: Киев – а чего еще-то.

Пытаюсь что-то сказать. Что-то и говорю. Но при этом отчетливо понимаю, что и я, и милая барышня из редакции, и все прочие, для кого единственным и при этом хрупким инструментом служит слово, морочим друг другу головы, наполненные печальным знанием, что слово — это слово и больше ничего.

Что глаголом давно уже никто ничего и никого не жжет, что глагол давно уже растряс свою метафорическую способность зажигать хоть что-нибудь, а уж сердца людей и подавно, что глагол – это всего лишь часть речи, пустой и бесплодной речи, хотя иногда и взволнованной, иногда и язвительной, и изящной, и провокативной, и цитатоемкой.

Эта ситуация в принципе не такая уж и новая и даже худо-бедно отрефлексированная, нами в том числе. Но привыкнуть к ней, привыкнуть к тому, что мир слов – это одно, а мир тупого кабаньего нахрапа – это совсем другое, все никак до конца не получается.

Не получается это в стране, сохранившей имя и территорию совсем другой, ушедшей куда-то страны, где главным делом и было слово, где за слово по-царски награждали и возносили на немыслимые вершины и где за слово пытали и убивали, где слова имели свойство надолго переживать многих из тех, кто их произносил. Мы живем совсем в другой стране, унаследовавшей от той, прежней, только имя и неизбывное, самодовольное рабство. А слов уже нет, зачем они. Как пелось в одной песне моего детства, «о любви не говор...