Европейские крайне правые присоединяются к России и Китаю, поддерживая сепаратизм боснийских сербов

В начале апреля 1992 г. мой отец достал потёртый портфель, положил в него свой и мамин университетские дипломы, личные документы и семейные фотоальбомы. Основываясь на том, что рассказывали в нашей семье о пережитом во время Второй мировой войны, мой отец знал, что личные документы и семейные фото это самое важное, что надо сохранять  в смутные времена.  Как раз такие, как сейчас.

1 марта того года граждане Боснии и Герцеговины проголосовали за независимость от Югославии. Мне тогда было 4 года. Мы жили в Добрынье, в районе, построенном в 1984 г. к Зимним Олимпийским играм в Сараево.  В те времена Добрынье был идиллическим местом, где молодые пары разного этнического происхождения жили бок о бок и растили своих детей —  это был прекрасный пример мирного сосуществования в Федеративной Республике Югославия. Однако атмосфера тут начала меняться, когда Слободан Милошевич, тогдашний лидер Югославии и его рупор в Боснии Радован Караджич, решили расчленить Боснию и Герцеговину за счёт жизней десятков тысяч босняков-мусульман и боснийских хорватов.

Наш район находился вблизи аэропорта и имел стратегическое значение для армии Югославии, которая почти сразу превратилась в мощную военную силу сербов. Вооружённые боевики Сербской демократической партии по всему городу возвели баррикады – одна из них находилась на главной магистрали, идущей от нашего района к центру города.  Люди стали  опасаться друг друга и в основном сидели по домам. Вскоре мои родители поняли, что большинство соседей-сербов уехало. Они под разными предлогами перевозили семьи к родственникам в деревню или в Сербию. Моей матери на работе одна женщина посоветовала запастись продуктами для её трёх  маленьких детей. «Всякое может случиться, — сказала она. — Мало ли