Зубов: Остается совсем грустный финал. И без империи, и без IKEA

В 1989—1991 годах общество большей части СССР разительно отличалось от обществ стран центральной и восточной Европы, также сбрасывавших со своих плеч бремя коммунистического тоталитаризма. И те, и те жаждали свободы и имущественного благополучия, но народы стран, захваченных русскими большевиками в 1940—1948, помнили свое европейское прошлое и мучительно тосковали о нем все 50−40 лет тирании. Народы же, покоренные большевиками в 1917−22 годах, практически все забыли из-за невероятных по жестокости и массовости репрессий, да и из-за смены трех поколений. Все-таки, за три поколения, особенно в плену невероятного страха за себя, за детей, когда сжигались даже письма и фотографии, память утрачивается намного больше.

Остаются мифы и идеологемы. Школа, агитпроп, радио, кино, потом телевизор внедряли миф о советском счастье и беспробудном кошмаре дореволюционного мира. Пожилые люди еще помнили, что агитпроп лжет.

Мой дед 1889 года рождения рассказывал мне о той, былой жизни в подробностях. Но таких было немного. Да и не всем было что рассказывать, даже если они выжили в гражданской войне, голодоморе, большом терроре и войне 1941−45 годов.

Жизнь не для всех, совсем не для всех была в старой России зажиточной и свободной. Россия только вставала на ноги после абсолютизма, крепостного права, рекрутчины. Великие реформы и Столыпинские реформы — это ведь тоже только два поколения до катастрофы Великой войны, когда жизнь покатилась под откос.

И все же многие старики припоминали ту жизнь как сказку, но дети и внуки не верили им. Они больше верили «румяному комсомольскому вождю», телевизору и Краткому курсу истории ВКП (б). Помню, родители мне когда-то рассказывали анекдот об Александре Яблочковой.