Пискарева: В Черногорию мы добирались четверо суток. Потом было сумасшедшее чувство вины, что я выбрала не патриотизм, а материнство

– Татьяна, как 24 февраля изменило вашу жизнь?– Случилась катастрофа, началась война. Почти две недели мы сидели в подвале, благо наш дом в Козине обустроен серьезной защитой. Не понимаю, как это случилось, ведь никто в нашей стране не строил специальных подвалов, не оборудовал.

Но у нас подвал полностью был оборудован и готов, мы даже приглашали соседей, в общем вся улица сплотилась и мы стали близкими людьми.– Чем вам запомнился тот день?– Первый день начался с того, что мы побежали часов в 10 утра в магазины, пытались что-то купить – очень стандартная история у всех. Бензин, очереди, люди начали выезжать, эти многокилометровые пробки. Мы с мужем решили, что никуда не едем.

Я думала, как и все: это закончится быстро. Никаких позитивных ощущений не было, мы просто были не готовы покидать дом.Острый эмоциональный момент, когда я стояла в очереди за продуктами и одновременно в кассу банкомата, чтобы снять хоть какую-то наличку. Потому что мы же все привыкли пользоваться карточками, а нужна хоть какая-то наличность на руках.

И по ходу этой очереди выяснялось, что средства ограничены. Сначала одна сумма, а в конечном итоге маленькая.Самое для меня важное – разговоры в очереди, где люди обсуждали, что вот на Украинку русские пойдут сразу, что нужно сделать в первую очередь, как запастись водой, едой, какие продукты следует покупать и какие не следует. Такие крайности, качели – слезы, дрожащие руки, холодные серые лица от ужаса, эмоции и тут же конструктивные разговоры.

Я все внимательно слушала и не могла понять, что происходит. А дальше начало прилетать, первые крики детей и переселение в подвал.– Могли бы вы вспомнить, как выживали в те дни?– Не могу сказать, что было страшно. Во-первых, к нам приехали сыновья мужа, они