Чего добивается вождь

военная цензура есть. Как в детском анекдоте про Вовочку и мягкое место: слова нет, а жопа есть. Да еще какая.Это просто, когда на тебя напали, а ты защищаешься.

Тут излишне, я думаю, приводить примеры — все мы родом из русской культуры, у которой есть два мощнейших нарратива, связанных с защитой собственных территорий от захватчика, казавшегося поначалу непобедимым: Отечественная война двенадцатого года и Великая Отечественная война. Враг напал — о чем еще говорить? Государство и впрямь становится коллективным телом, единым организмом, реализующим священное право на выживание, все прочие соображения перестают что-либо значить. Вот, рискну предположить, соседям сейчас не нужно искать слов и придумывать какие-то сложные объяснительные конструкции.Иное дело, если, скажем мягко, защищаешься не ты.

Тут, с тех пор, по крайней мере, как война перестала быть игрушкой королей, с тех пор, как появились массовые армии, государству приходится так или иначе объясняться с этими самыми массами. Демократиям, понятно, сложнее, тоталитарным режимам проще, но даже и тоталитарные режимы вынуждены говорить.Впрочем, несменяемые вожди любят поговорить, есть у них почему-то такое общее свойство. И вот тут появляется своя специфика — неизбежные рассуждения о том, что наше дело правое и святое, а их — наоборот, неправое и сатанинское, требуют усилителя вкуса.